РЖАКА

187 336 подписчиков

Свежие комментарии

  • Vec3xny7 PbiccH6
    В смысле, куда делись? По мне их больше стало. Недавно в вечерних сумерках ехал в деревню, а эти бомбовозы мигрировал...Куда же улетели м...
  • Юлия
    Борцуны за климат доборолись, что и майских жуков теперь почти не осталось.Куда же улетели м...
  • Павел Соколенко
    Люблю одуванчиковое варенье. Периодически делаю его.Это мои одуваны. ...

Зойка. Военная быль..(совсем не юмор)

Зойка. Военная быль..(совсем не юмор)

Зоя Васильевна, седовласая дама преклонных лет, сидела на веранде красивого дома с колоннами, и читала. Дом был уютный и ухоженный, на самом краю посёлка. "Полная чаша", как она любила говорить.
  Вокруг действительно был райский уголок. Вдалеке, у самого горизонта виднелись причудливые очертания хвойного леса. Долина реки, расцвеченная яркими красками лета, утопала в цветах. Ближе к дому вся местность была усеяна красивыми берёзовыми перелесками, пересечённая ручейками.
 
  Зоя Васильевна заулыбалась и, отложив книгу, стала наблюдать, как вприпрыжку от калитки к ней бежит её любимая внучка Катенька.
   - Ну, что, прибежала Стрекоза? - с улыбкой спросила Катюшку.
  - А и не Стрекоза никакая! Я сегодня Бабочка!
  - Да ну?! - удивилась Зоя Васильевна,-  ты же ещё вчера говорила, что ты Стрекоза?!
  - Так я же меняюсь! Ты что, не знаешь, бабуля? Вчера Стрекоза. Сегодня - Бабочка. Со смехом, стреляя глазами, выпалила Катюшка и обе они засмеялись.
 
  - Бабуль, расскажи, как ты с дедом познакомилась на войне? - с хитрецой спросила. Поднесла к глазам цветное стёклышко и, прыгая на одной ножке, развела руками в стороны - про во-о-от такую вашу с дедом любовь расскажи!!
  - Так ты ж, слушала уже много-много раз!
Катюшка, сколько ж можно пересказывать-то?
  - А сколько нужно, столько и можно! - логично сказала, будто отрезала Катюшка.
  А перед Зоей Васильевной - тогда ещё Зойкой - опять встали, будто живые, весь их женский взвод, их командир и фашисты...

 Школу Зойка закончила аккурат в семнадцать с половиной лет, как раз в сорок первом году. Её тогда сразу же направили на курсы по вождению полуторок. А как восемнадцать исполнилось, так сразу же и на фронт попала.
  - Пушечное мясо везут, - слышала за спиной, когда садились в вагон вместе с такими же молодыми необстрелянными девчонками, как она.
  - Господи! Спаси и сохрани! Такие молоденькие, что птенчики, - вздыхая, плакали пожилые женщины на вокзале.
  Какие ещё "птенчики?", при чём тут "мясо", - думалось, - мы уже взрослые, восемнадцать уже! Не хуже мужиков драться будем!
  Сразу и на передовую. Там она вместе с другими такими же девчонками возила снаряды на своей полуторке. Из тыла на передовую, и назад - за новыми снарядами.  Передовая  была... толком и не поймёшь где. Отовсюду стреляли - то ли наши, то ли фашисты. Как начинается стрельба со всех сторон, так Зойке тогда хотелось убежать-спрятаться так, чтобы и не нашёл никто!
  Зойка не разбиралась в военном деле - за каким лесом наши, за каким фашисты, не разбирала толком. Уж, больно быстро всё менялось в первый год войны. Скажут  ей, что надо отвезти в тот лес снаряды - там передовая.
  - Есть! - отчеканит чётко, по военному. И везёт ящики со снарядами, куда скажут.  А случалось едет, а там уже фашисты. Разворачивалась и назад... Спали когда как - если повезёт, так даже и в палатках или в землянках. А если не успеют поставить палатки, то и на сырой земле, вповалку.
  Всяко бывало.
 Туалет - за любым кустом. Ночлег частенько там же. А про всякие там "женские дела" и совсем молчи - не знали девчата, что и делать, когда опять наступали эти самые "женские дни". Вокруг  лес - стреляют везде. А кругом - одни мужики! А и как-то ухитрялись... Лишняя обуза на войне, эти самые "женские дни". Чего уж тут мудрить.
  Боялись ли они? Тому, кто скажет, что не боялся ничуть - в морду бы дала! И рука бы не дрогнула.

  Она видела, что происходило с молодыми необстрелянными ребятами, такими как сама. Видела их  дикий страх в глазах и животный ужас, написанный на лицах. И диарею от страха сама испытала, когда  живот от страха сводит и всё  тело не слушается... От дикой боли в животе любой солдатик "складывается" пополам и валится наземь, как подкошенный. Всяко бывало.

  Но, про то детям нынешним не расскажешь - не поймут. Может и не поверят, может, посмеются. Как знать? И трясущиеся руки у молодых мальчишек видела, будто у стариков. И попытки бежать от этого кошмара в разные стороны, тоже видела. Тогда тут же были грубые окрики командиров: "Стоять...! Куда побёг?! Наз-з-за-а-ад-д-д!! Застрелю сволочь!.. (непечатная речь)"   Потом, когда атака отбита, командир подходил к молодым и, по отечески : "Ну, куды ж ты побёг-то?! Дурья твоя башка?

  - Спужался я...

    "Спужался", - передразнивал, смеясь, - ты что думаешь - я не боюсь смерти?! Ещё как боюсь! А ты себя-то перелопАть, понимаешь-нет? За волосы-то сам себя вытащи из страха своего! Ты свой страх-то куда-нето подальше засунь! И главное - кричи погромче!"

  - А чё кричать-то? - смущаясь, пряча глаза и теребя нос, спрашивал новобранец Колька, которому, как и Зойке тоже только восемнадцать исполнилось. И не видел он никогда до сей поры ни оружия, ни бомбёжек. Тоже, как и её девчонки - спецкурсы и на войну!

  - Как чё? - удивляется командир, пряча усмешку,- Ура-а-а-а-а-а!!! - и кричи,- За Родину! За Сталина!

  - Ага. Буду кричать, - стараясь убрать дрожь в руках и сгибаясь вперёд от невыносимой боли в животе, обручем сдавившей тело, мотнул головой Колька и, согнувшись в три погибели, побежал в кусты.

  - Да, беги ты уже - вон под тот куст. Да, куды ж ты побёг, дурья твоя башка?! Немцы в той стороне уже! В сторону беги, говорю!

  Никто тогда не смеялся над солдатиком... все такие же были. Всем было страшно и жутко, и так хотелось домой! До жути хотелось! И материли всех фрицев вместе взятых и Гитлера - отдельным "макаром".

  Небось, и икалось тогда этому самому Гитлеру!! Как есть икалось!Только стала Зойка замечать, что их командир - человек строгий с умными карими глазами, темноволосый коротко остриженный, уже с ранней сединой, как-то по особому на неё смотрит. Один раз даже цветов полевых нарвал и ей сунул, как -то так впопыхах. Засмущался, а тут и бомбёжка началась. Он тогда к ней кинулся - своим телом её прикрыл. И так Зойке стало хорошо и уютно как-то лежать. Усы только его щекотливые больно кололись. Она вдруг рассмеялась.
 А самолёт немецкий отбомбил и улетел. Командир встал, и скосив глаза на неё, прикрикнул с краской на лице: "Ну, чё смеёшься-то?! Ведь, чуть не прибили тут нас с тобой!"

   - Да усы у тебя смешные больно... колются, - сказала, стреляя глазами.

  И засмеялись оба. Страх враз отпустил обоих.

В тот злополучный день Зойка ехала со снарядами и вдруг на дороге колесо спустило.

   - Тьфу! Вот незадача-то! Что делать? - думала, чуть не плача. Да, куда уж там - ревмя ревела! Слёзы-сопли вместе взятые рукавом растирала. А кругом война. И стреляют со всех сторон. И вроде фронт уже опять куда-то отодвинулся. Полуторку её со снарядами немец разбомбил подчистую. Благо, она успела из машины выпрыгнуть, когда обстрел начался. Опять бомбёжка...

 Упала вдруг, как подкошенная - оказалось потом, что сознание потеряла.  Очнулась и такая её вдруг от страха "чесотка" одолела - стала руки расчёсывать в кровь. И глаза её огромные от дикого страха вдруг стали ещё больше. Потом, сжала кулачки - куда идти, холера её знает?! Где сейчас тот фронт? Сколько пролежала без сознания? Час-два? Или полдня - не ведала. А только прислушалась, а выстрелы уже совсем в другой стороне будто бы. Побрела наугад. Где на брюхе ползком, разрывая форму и теряя пуговицы. Где пригибаясь шла - как их учили на курсах.

  Дошла-доползла до деревушки какой-то. В деревню не пошла - боязно. Вдруг на фрицев нарвёшься! А она -то в форме - дырявая гимнастёрка и юбка. Фрицы сразу застрелят, а то ещё хуже - в плен заберут. Как над пленными фрицы издеваются - они уже наслышаны были. Особо, над девушками.
  А у Зойки ещё и мужиков-то не было никогда. Девушка блюла себя строго, как и наказывали родители.

  Доползла Зойка тогда до сеновала какого-то. Забралась внутрь, куда-то наверх полезла, чтобы не видно её было. Того не учла, что снизу вверх кто глянет, так как раз её и видать будет.

  Улеглась в темноте, сеном прикрылась и заснула. Ночь на дворе уже была. Проснулась от горячего мужского дыхания. Кто-то то ли стонал, то ли храпел, то ли просто сопел рядом совсем.
  Зойка притаилась, притихла. Боялась пошевелиться от страха.
  Наш? Или фашист припёрся сюда? Чего надо ему тут на сеновале? - разные мысли лезли тогда в голову Зойки, разгорячённую войной и страхом.
  Опять задремала, почти рядом с тем, кто сопел или стонал неподалёку. Правда, не выдала себя, замерла.

  Наутро, солнце встало и... оба они сразу же увидели друг друга! Крыша сарая была худая от взрывов. Да и крыши-то как таковой не было - под небом лежали и почти рядом. Это был тот самый новобранец Колька, восемнадцати лет отроду, как и она сама.

  - Ты чё, бесстыдник струсил, сбежал всё же?! - язвительным шёпотом зашипела Зойка. Глаза сужены, кулачки сжаты. Так бы и треснула ему промеж глаз, трусу подлому!

 -  Да ты чё?! Бомбёжка началась со всех сторон, командир приказал отступать... У нас же снаряды кончились из-за тебя - ты ж не подвезла! Чем воевать-то?! Спряталась тут в сарайчике визгопрЯха, а мы там бацали немцев голыми кулаками!
 Разбомбили нас.

  - Да у меня колесо спустило. Потом бомбёжка началась и я сознание потеряла. Не помню ничего. Потом передовая куда-то делась - не знаю, куда идти. Вот, доползла сюда,- попыталась неуклюже оправдаться. Обиделась за "визгопряху" - непоседливую девку.

  - Командира убили вроде...

  При этих словах сердце Зойки сжалось и стало жарко-жарко. Губы предательски задрожали. Тихие слёзы потекли по Зойкиным щекам, тут же засыхая.

  - А может, и не убили вовсе, кто его знает, - продолжал парень, внимательно разглядывая Зойку. Её пышные волосы, разметавшиеся на сене, её пышную грудь, видневшуюся из под расстёгнутой гимнастёрки. Когда она ползла до деревни, видно, все пуговицы растеряла. И сейчас ворот открывал все её женские прелести, не ведавшие ещё мужских ласк. Юбка её задралась и видны были стройные, немного полноватые ноги и толстый зад. Новобранец отвернулся, засмущавшись.

  - Расчёска у тебя есть? - наивно спросила Зойка, приглаживая непослушные волосы и не обращая внимания на свою задравшуюся юбку и сбившуюся гимнастёрку.

  - Ты чё? Какая сейчас расчёска на войне? - хмуро то ли улыбнулся, то ли оскалился.

  И тут вдруг они оба услышали смех на деревенской улочке - в дыру увидели, как фашисты шли по улице не таясь, ружья за спиной. Гоготали над чем-то...
 Страх обуял их обоих. Оба враз поняли, что настал их смертный час. Бежать некуда. В щели сарая увидели, что со всех сторон немчура ходит... Они в западне. Зойка будто окаменела. Она продолжала лежать в полузабытьи, жалея себя.

  Что случилось потом с ними обоими - Зойка не может объяснить себе и по сей день. Колька вдруг, не отрывая взгляда от её пышной груди  и крутых бёдер, потянулся к ней. Ища у неё то ли защиты, то ли помощи... Навалился с такой страстью хмельной, неведомой...! Неумело целуя её и покусывая её юное тело зубами. Не устоял против властных инстинктов своей мужской природы. Жажда жизни, неизведанной любви, неумелого секса захлестнула...

  У Зойки закружилась голова и она... обняла его прижимая к себе, до боли стискивая его голову и плечи обеими руками. Жадно неумело целуя и одновременно плача пред близкой смертью. В мозгу стучали молоточки, а она истово всё целовала его, тыкаясь мокрыми от слёз губами в его солёные жёсткие губы, прямой нос и глаза его полузакрытые с короткими ресницами.

  - Слышь, первый раз я. Слышь, девонька...

  - И я тоже... в первый раз, - чуть не плача эхом повторила за ним Зойка. Пронзительное чувство стыда, сожаления и... неодолимого желания любви и близости, поднялось в ней на несколько секунд.
  Оба поняли, что жить им остались считанные минуты - фрицы стреляли по всей деревне.
  Боль пронзила сладкой мукой... Зойка застонала.
  И тут открылась дверь сарая: "ООООО! Гуд, гуд!"

  - Гы-гы-гы-гы...", - загоготали фрицы, увидев полуголую парочку на сеновале и тыча в них пальцами.

  - Пых-пых-пых...- притворно, будто бы стреляя, опять загоготали фрицы. Потом что-то ещё по своему выкрикивали с пеной у рта.

  Зойка уже поняла какая участь ждёт её сейчас.
  Один из фрицев уже и за брюки взялся, в предвкушении лёгкой добычи и звериного удовольствия. Просила безоружного Кольку: "Застрели меня лучше! Нечем стрелять - голову сверни мне. Не хочу им доставаться!"  Колька хмуро глядел на фрицев, сжимая Зойкины плечи в своих руках.

  У него задрожали губы, но он тут же справился. Вдруг сразу став взрослым мужиком, прижимая наивную девушку к себе.
  А фрицы распалялись ещё больше. К этим двум вдруг подошли ещё и ещё, и также глядели на парочку, насмехаясь и жестикулируя. Размахивали руками - вверх и вниз, будто, рубили им головы!

  - Стреляйте, гады, фашисты! Неча насмехаться! - вдруг выкрикнул её товарищ по несчастью, встав во весь рост и загораживая Зойку от немцев. Лицо его было невозмутимо.

     Тра-та-та-та - затарахтел пулемёт, как косой скосил. Колька упал спиной на Зойку как подкошенный.

    Тра-та-та-та  - опять затарахтел пулемёт уже с другого конца и гогочущие фрицы вдруг смолкли.

  Зойка долго лежала, боясь пошевелиться. Сердце девушки словно застыло и оцепенело. Новобранец так и лежал на ней спиной. А она потихоньку зарывалась всё глубже и глубже в сено... Вдруг услышала такое родное: " Эй! Есть кто живой?"

  - Да нет тут никого. Одни фрицы дохлые, что этого зелёного парнишку застрелили.

  - Я... Я тут жи-в-а-я-я-я.., - выдохнула заикаясь. Выползла из под убитого парня. Погладила его по щеке и... поцеловала.

  - Ой, девонька, ты что это вся в крови-то? Измазалась об убитого, видно. Или тоже ранена? Вон и по ногам кровь течёт. Давай мы тебя в медсанбат доставим.

  - Ничего. Дойду я сама, - скривилась Зойка. Не хотела объяснять - что именно тут произошло.

  - А ну, смотри, как знаешь. Сама, так сама. Немцы вчера нас отсюда выбили. А сегодня - мы их опять накрыли медным тазом! - загоготали так знакомо и по доброму.

  - Наши! - у Зойки такая истома разлилась по телу, такая благодать пошла. И так вдруг захотелось есть! Вола бы съела!

  Она огородами пробралась на речку, которую заметила ещё вчера днём, когда ползла к деревне. Быстро скинула одежду, и  счастливая то ли виноватая, то ли полужалобная улыбка появилась на её губах.

  - Баба я теперича. Господи! Как жить-то хорошо! Как солдатика жаль! Закрыл он меня своим телом... Похоронить бы его надобно, по-людски.

  И, смыв грехи раннего утра со своего тела, вдруг, залюбовалась своей грудью, полными  бёдрами, мокрыми волосами. Впервые вдруг осознав себя Женщиной.

  - Тьфу! Грех-то какой! Сижу тут в речке собой любуюсь, дура набитая. А Колька там мёртвый. Спаситель мой.

  Наспех вытерлась мокрым бельём. Натянула на себя, как есть - всё мокрое. Зато, кровь замыла. Всхлипнула ещё раз о Кольке убиенном. Побежала в деревню, уже не прячась.
  И вдруг встретила по дороге командира. Так обрадовалась!

  -  Петрова! - вдруг строго прикрикнул, - ты где это была?! В кустах пряталась, пока мы без патронов остались?!

  Зойка опешила, испугавшись его громкого хмурого голоса. Сжалась вся. Скукожилась. Задрожав, как осиный лист.
 - Да, знаю. Знаю уже, что ты машину потеряла. Благо, что жива осталась, - вскричал он, почему-то краснея. И вдруг приобнял её.
 -  И что этот новобранец Колька спас тебя - тоже знаю. Солдаты рассказали. Собой прикрыл. Честь ему и хвала! Всё же, настоящим мужиком оказался! - продолжал он первоначальным тоном. Командир энергично взмахнул рукой, как отрезал и повёл плечами.
  Зойка опустила голову и стала говорить медленно и с натяжкой: "Простите меня за Христа ради! Виноватая я... Вышло так."

  Но, уже бежали кругом люди, что-то крича, увлекая их обоих за собой....
Зойка не смогла договорить тогда, а потом уже и времени не было.
  Через месяц, когда "женские дни" так и не пришли, Зойка "списала" это на войну. Но, когда её вдруг стало часто тошнить и "женские дни" не пришли во второй раз, и в третий - истина вдруг встала перед ней в её ужасающей беспощадности. Беременна! И от кого - от незнакомого мужика Кольки! Вмиг вспомнился "их с Колькой" сеновал и короткая бурная связь перед его смертью...
 
  В отряде, уж, давно догадываться стали  - беременность не скроешь, как ни старайся.
  Командир вызвал её к себе. Опустил голову и стал говорить медленно и с некоторым волнением: "Я понимаю Зоя, что не вправе вмешиваться в твою личную жизнь. Да и старше я тебя намного - сорок мне уже. Но, скажи мне не таясь, как это ты забеременеть-то умудрилась, когда кажный Божий день ты у меня на виду? А я думал женой тебя назвать после войны. Не трогал - берёг тебя. А ты вона как, с другим любовь крутишь?"

  Огромные глаза Зойки уставились на командира, сначала с недоумением, потом уже с нескрываемой радостью: "Простите, Христа ради! Не кручу я ни с кем! Случайно это получилось... Тогда на сеновале, с тем солдатиком. Спужались мы с ним тогда очень.  Думалось, что уже и смертушка наша тут пришла... Вот и схлестнулись... Руки сами как-то сплелись. От страха это и от волнения, что настал наш смертный час. Защиты мы друг у друга искали. Як, детишки малые."

  Стыдливо замолчала. Сконфузилась. Потупилась, пряча глаза.
  Вышла значительная пауза.
 - Это с тем Колькой что-ли? Убитым. Что тебя спас тогда? - смущённо и глухо переспросил командир. И так посмотрел на Зойку, что её бросило в краску.
 - Да! С Николаем. Царство ему небесное и светлая память, спасителю моему!
Командир посмотрел на Зойку пристально, будто хотел заглянуть ей в самую душу.
  Вдруг лицо командира просветлело, морщинки на лбу разгладились и он смущённо произнёс: "Ну, будет тебе. Будет, убиваться-то! А Николаю тому светлая память. Но, его уже нет. Ты как? Пойдёшь замуж-то за меня?"
  - А как же... я ж беременная", - Зойка дрожала мелкой дрожью. В больших Зойкиных глазах сначала было недоумение, потом оно перешло в плохо скрываемую радость и смущение.
На лбу командира заблистали мелкие капельки пота. Он ещё сильнее сжал её руки в своих. Лицо командира всё больше сияло той редкой добротой, что отличает истинно  мягкосердечного человека.

 Зойка хотела было возразить. Но, он уже не слушал её и строил планы на будущее:   
  -Полно, Зоя! Что там у вас было, то и быльём поросло! А коли ты согласна, так я тот час же и беру тебя в жёны! Всем скажем, что это мой ребёнок! Выращу его, как своего, не сумлевайся!
  Зойка слышала, как он громко дышит, сжимая её руки в своих. Стояла бледная: 
 -Ну, коли Вы не просто балагурите, так я согласная.
  Их расписали на следующий день, выдав справку, что они теперь муж и жена. Зойку тотчас же отправили в тыл рожать. 

  Муж её вернулся с войны, аж через четыре года, когда она уж и не надеялась. Весь в орденах и медалях, но больной и контуженный. Большую карьеру сделал. Вот и дом их большой за его заслуги. Сына она тогда назвала Колькой в память о том своём спасителе. Муж сына любил - они так никому и не сказали, что мальчик не родной мужу по крови. Больше детей у них не было, сказались раны войны.

  В хрупкой девичьей душе самое первое слишком сильное чувство оставляет глубокий след на всю оставшуюся жизнь. Зоя Васильевна втайне часто вспоминала ту историю из далёкой юности, и это не давало ей покоя. Ведь, у неё всё сложилось в жизни. Отчего же так ноет и сжимается сердце по тому далёкому, несбывшемуся...? Никогда после она так и не смогла подойти так близко к тому неведомому, таинственному, что влечёт и манит в юности.

  Внучке Катюшке она часто рассказывала о том, как встретились они с дедом - командиром на войне. Как полюбили друг друга в первый же день. И прожили в любви и согласии долгую жизнь. Что было чистой правдой.

  Ну, а про Кольку того - её спасителя, потомкам знать не нужно. Ни к чему им знать такую правду. Не нужна "истинная правда" никому...
Ссылка на первоисточник
Идеи для интерьера: 5 необычных решений, которые можно реализовать самостояте...

Картина дня

наверх